446

  – Я знавал одного человека, слегка похожего на вас, - сказал Джордж.
      Он сидел у окна в ресторанчике, где мы с ним обедали, и задумчиво в это окно смотрел.
      – Удивительно, - сказал я. - Я-то думал, что я один такой.
      – Так и есть, - подтвердил Джордж. - Этот человек был только слегка на вас похож. Что же касается умения царапать, царапать и царапать бумагу без малейшего участия мозга - здесь вы недосягаемы.
      – На самом-то деле я пользуюсь текст-процессором, - заметил я.
      – Употребленное мной выражение "царапать бумагу" - это то, что настоящий писатель понял бы как метафору. - Он оторвался от своего шоколадного мусса и тяжело вздохнул. Вздох был мне знаком.
      – Вы собираетесь опять пуститься в полет фантазии по поводу Азазела, Джордж?
      – Вы так часто и неуклюже фантазируете сами, что потеряли способность воспринимать правду, когда она вам в уши гремит. Но не беспокойтесь, слишком эта история печальна, чтобы еще и вам ее рассказывать.
      – Но вы все равно собираетесь ее рассказать, правда ведь, Джордж?
      Он снова вздохнул.
      Вон та автобусная остановка (говорил Джордж) напоминает мне про Мордехая Симса, который зарабатывал себе на скромную жизнь, заполняя бесконечные листы бумаги разнообразной ерундой. Конечно, не столько, сколько вы, и не такой ерундой, потому-то я и сказал, что он лишь немного похож на вас. Справедливости ради скажу, что кое-что из его творений я читал и иногда находил вполне сносным. Не хочу задевать ваши чувства, но вы никогда до таких высот не поднимались - по крайней мере, судя по критическим обзорам, поскольку до того, чтобы читать ваши опусы самому, я никогда не опускался.
      Мордехай отличался от вас и еще в одном отношении: он был крайне нетерпелив. Вы посмотрите на свое отражение вон в том зеркале (если вы не имеете ничего против подобного зрелища) и оцените, как небрежно вы тут сидите - рука брошена на спинку стула, и вам совершенно все равно, намараете ли вы сегодня свою норму бессвязных слов или нет.
      А Мордехай был не таков. Он все время помнил о сроках - и всегда опасался не успеть.
      В те дни мы с ним обедали каждый вторник, и он своей трескотней здорово портил мне удовольствие.
      – Эту пьесу я должен отправить самое позднее завтра утром, - говорил он что-нибудь вроде этого, - но до того я должен пересмотреть другую пьесу, а у меня просто времени нет. Где, черт побери, счет, наконец? Куда подевался официант? Да что они делают там на кухне? Плавают в соусе наперегонки?
      Он всегда более всего нервничал по поводу счета, и я побаивался, что он может удрать, не дождавшись, и предоставить мне выкручиваться самому. Правда, к его чести будь сказано, такого не было ни разу, но сама эта нервотрепка портила удовольствие от еды.
      Или вот та вон автобусная остановка. Вот я на нее смотрю уже пятнадцать минут. Вы заметили, что за это время к ней не подошло ни одного автобуса и что день сегодня ветреный и холодный, как и должно быть поздней осенью. Что мы видим? Поднятые воротники, красные и синие носы, переступающие для согрева ноги. Чего мы не видим? Бунта против властей и поднятых к небу кулаков. Все ожидающие пассивно сносят несправедливость земной жизни.
      Но не таков был Мордехай Симе. Уж если бы он стоял в этой очереди на автобус, то поминутно выбегал бы на середину дороги, выглядывая, не появился ли наконец, на горизонте автобус. Он бы вопил, и орал, и размахивал руками, он бы организовал марш протеста к городскому управлению. Сказать короче, он бы сильно расходовал свои запасы адреналина.
      И сколько раз он обращал свои жалобы именно ко мне, привлеченный, как и многие другие, свойственными моему облику спокойным пониманием и компетентностью.
      – Я занятой человек, Джордж, - частил он. Он всегда говорил очень быстро. - Весь мир в заговоре против меня - это позор, скандал и преступление. Вот недавно я заехал в больницу на какое-то рутинное обследование - Бог знает, зачем это было бы нужно, если бы у моего доктора не было глупых идей о том, что он должен на что-то жить, - и мне было сказано прибыть в 9.40 в такую-то комнату к такому-то столу. Я приехал, как вы понимаете, точно в 9.40, и на этом столе была табличка: "Работает с 9.30" - на чистом английском языке, Джордж, каждая буква на месте, и ни одной лишней, - но за столом никого. Я проверил свои часы и спросил у кого-то, имевшего вид достаточно опустившегося человека, чтобы оказаться работником больницы: "Где этот безымянный негодяй, который должен сидеть за этим столом?" "Еще не пришел", - ответил этот безродный мошенник. "Тут сказано, что этот пост работает с 9.30". "Да кто-нибудь рано или поздно придет, я думаю", - ответил он с циничным равнодушием. Понимаете, Джордж, в конце концов, это же больница. А если бы я помирал? Кто-нибудь почесался бы? Да никогда! У меня подходил крайний срок сдачи важнейшей работы, которая должна была мне принести достаточно денег, чтобы оплачивать счета моего доктора (если бы я не придумал, как потратить их получше, что сомнительно). Кому-нибудь до этого было дело? Никакого! Только в 10.04 кто-то показался, а когда я поспешил к столу, этот опоздавший хам тупо на меня уставился и заявил: "Подождите своей очереди".
      Мордехай всегда был начинен подобными историями - о лифтах в банках, медленно уползавших вверх как раз тогда, когда он в нетерпении ждал в вестибюле. О людях, которые уходили на перерыв с двенадцати и до пятнадцати тридцати и уезжали на уик-энд в среду вечером, а он тем временем ждал их консультации.
      – Не могу взять в толк, кому и зачем вообще понадобилось изобретать время, Джордж, - часто повторял он, - Оно нужно только для того, чтобы изобретать новые способы его потери. Вы поймите, Джордж: если бы я мог часы, которые мне приходится проводить в ожидании этих бесчисленных бюрократов, потратить на работу, я бы мог написать на десять или даже двадцать процентов больше. Вы поймите, насколько увеличился бы мой доход, несмотря даже на издательский грабеж... Да где же, наконец, этот несчастный счет?
      Я не смог подавить мысль насчет того, что помочь увеличению его дохода было бы благим делом, потому что у него хватало вкуса часть своих денег тратить на меня. Более того, он умел каждый раз выбирать для совместного обеда первоклассные места, а это согревало мое сердце - нет-нет, мой друг, совсем не такие, как это. Ваш вкус гораздо ниже того, каким он должен быть, судя по вашим писаниям, - если верить тем, кто их читал. Да, так я начал шевелить своими незаурядными мозгами, соображая, как ему помочь.
      Про Азазела я подумал не сразу. В те времена я еще не привык к общению с ним, и меня можно понять - двухсантиметрового демона нельзя назвать привычным явлением.
      Тем не менее в конце концов я стал думать, не мог бы Азазел чем-то помочь писателю в смысле организации времени. Это казалось маловероятным, и скорее всего я зря потратил бы время Азазела, однако что может значить время создания из другого мира?
      Пробормотав все положенные заклинания и песнопения, я вызвал его оттуда, где он в тот момент находился, и он явился спящим. Глаза его были закрыты, и от него исходил дребезжащий писк очень противного тона, то затихающий, то нарастающий. Это, как я понимаю, было эквивалентом человеческого храпа.
      Не будучи уверенным относительно того, как его следует будить, я в конце концов решил капнуть ему на живот водой. Живот у него абсолютно круглый, как будто он проглотил шарик от подшипника. Не имею ни малейшего понятия, что в его мире считается нормой, но когда однажды я упомянул шарикоподшипник, он потребовал объяснений, а получив их, пригрозил меня запульникировать. Значение этого слова мне не было известно, но по тону я заключил, что это не должно быть приятно. От капли воды он проснулся и тут же стал как-то глупо возмущаться. Он говорил, что его чуть не утопили, и пустился в разглагольствования на тему о том, как в их мире принято правильно будить. Что-то насчет тихой музыки и танцев, лепестков цветов и легких касаний прекрасных пальцев танцующих дев. Я ему объяснил, что в нашем мире вместо всего этого отлично работают садовые шланги; он сделал несколько замечаний насчет невежественных варваров и достаточно остыл для делового разговора. Объяснив ситуацию, я ожидал, что он тут же чего-нибудь набормочет, помашет ручками и - "да будет так".
      Он ничего подобного не сделал. Вместо этого он серьезно посмотрел на меня и произнес:
      – Послушай, ведь ты меня просишь вмешаться в законы вероятности.
      – Именно так.
      – Но это не просто, - сказал он.
      – Конечно, не просто, - ответил я, - Иначе стал ли бы я тебя просить? Я бы сам это сделал. Только ради трудных задач обращаюсь я к столь могущественным и превосходным, как ты.
      Грубо до тошноты, однако помогает в разговоре с демоном, у которого пунктик насчет маленького роста и круглого брюшка.
      Моя логика ему понравилась, и он сказал:
      – Я же не говорю, что это невозможно.
      – Отлично.
      – Надо будет поднастроить джинвиперовский континуум твоего мира.
      – Точно сказано. Ты это у меня прямо с языка снял.
      – Мне придется добавить несколько узлов взаимосвязи континуума с твоим другом - вот с тем, у которого все время опасность просрочки. Кстати, а что это такое?
      Я объяснил, и он с некоторым придыханием сказал:
      – А, понимаю. У нас такие вещи используются в самых эфирных проявлениях привязанности. Пропусти момент - и твой предмет уже никогда тебе этого не скажет. Помню, как-то раз...
      Но я избавлю вас от несущественных подробностей его сексуального опыта.
      – Тут есть один момент, - наконец добавил Азазел, - когда я вставлю новые узлы, убрать я их уже не смогу.
      – А почему?
      Азазел принял важный вид.
      – Теоретически невозможно.
      Я этому не поверил ни на грош. Ясно было, что этот маленький неумеха просто не знает как. Тем не менее, понимая, что у него вполне хватило бы умения сделать невыносимой мою жизнь, если бы я дал ему понять, что разгадал эту простенькую шараду, я сказал:
      – Этого и не придется делать. Мордехаю нужно дополнительное время для писательских трудов, и если он его получит, то будет вполне доволен жизнью.
      – Если так, то я это сделаю.
      Он долго выполнял пассы. Он делал то же, что делал бы фокусник или волшебник, только ручки его мелькали с такой скоростью, что по временам их просто не было видно. Следует, однако, заметить, что ручки у него были такие маленькие, что и при нормальных обстоятельствах не всегда было ясно, видны они или нет.
      – Что это ты делаешь? - спросил я, но Азазел потряс головой, а губами все время шевелил так, как будто считал про себя. Потом, закончив, по всей видимости, свою работу, откинулся на столе на спину, переводя дух.
      – Готово? - спросил я. Он кивнул и сказал:
      – Ты, я надеюсь, понимаешь, что мне пришлось понизить его долю энтропии более или менее навсегда.
      – А что это значит?
      – Это значит, что события вокруг него будут идти более упорядочение, чем это можно было бы ожидать.
      – В упорядоченности нет ничего плохого, - сказал я. (Вы, мой друг, могли бы с этим не согласиться, но я всегда верил в живительную силу порядка. Мною ведется точный учет каждого цента, который я вам должен, а все подробности записаны на клочках бумаги, которые там и сям в моей квартире разложены. Вы их можете увидеть, когда вам будет угодно.)
      Азазел сказал:
      – Разумеется, ничего нет плохого в том, чтобы держаться порядка. Но второй закон термодинамики нельзя по-настоящему обойти. Это значит, что для сохранения равновесия где-то в другом месте порядка стало меньше.
      – В каком смысле? - спросил я, проверяя молнию на брюках (никогда не лишнее).
      – В различных и в основном незаметных. Эффект я распределил по Солнечной системе, так что где-то будет больше столкновений астероидов, отклонений орбиты Ио я тому подобное. Больше всего будет затронуто Солнце.
      – А как?
      – Я подсчитал, что оно разогреется до тех температур, которые сделают невозможной жизнь на Земле, на два с половиной миллиона лет раньше, чем это случилось бы, если бы я не менял узлов.
      Я пожал плечами. Ради человека, регулярно платившего за меня по счету с такой искренней щедростью, что смотреть приятно, нет смысла мелочиться из-за пары миллионов лет.
      Примерно через неделю я снова обедал с Мордехаем. Еще когда он снимал пальто, он показался мне возбужденным, а подойдя к столу, где я коротал время над коктейлем, он уже просто сиял.
      – Джордж, - сказал он мне, - вы себе представить не можете, какая у меня была странная неделя. - Он, не глядя, протянул руку и даже не удивился, когда в ней сразу оказалось меню. (Должен заметить, что в этом ресторане гордые и величественные официанты подают меню не иначе как по письменному заявлению в трех экземплярах с обязательной визой метрдотеля.)
      – Джордж, - сказал Мордехай, - мир отлажен как часы.
      – В самом деле? - Я подавил улыбку.
      – Я прихожу в банк, и там сразу обнаруживается свободное окно и приветливый кассир. Я прихожу на почту, и там - ну ладно, никто не ожидает приветливости от почтового работника, но он тут же регистрирует мое письмо, и почти без ворчания. Я подхожу к остановке - и тут же подъезжает автобус, а вчера в час пик мне стоило только поднять руку, и сразу появилось такси! Нормальное такси. Я попросил его отвезти меня на перекресток Пятой и Сорок девятой, и он знал дорогу. Он даже говорил по-английски... Что вы будете есть, Джордж?
      Достаточно было беглого взгляда на меню. Очевидно, что я тоже не должен был его задерживать. Мордехай небрежно бросил меню на стол и стал быстро заказывать для меня и для себя. При этом он даже не оглянулся посмотреть, стоит ли рядом с ним официант - он либо уже привык, либо предположил, что официант там будет.
      И так оно и оказалось.
      Официант потер руки, поклонился и обслужил нас быстро, вежливо и превосходно.
      – Друг мой Мордехай, - сказал я. - У вас полоса потрясающего везения. С чего бы это?
      Должен признать, что у меня мелькнула мысль дать ему понять, что это моя работа. Не должен ли он был отплатить мне золотым дождем или, по нынешним приземленным временам, хотя бы бумажным?
      – Это просто, - ответил он, засовывая салфетку за воротник и намертво зажимая в двух кулаках вилку и нож, ибо Мордехай, при всех его достоинствах, обучался искусству застольного поведения не в благородном пансионе. - Это нисколько не везение, Это неизбежный результат законов случая.
      – Случая? - возмущенно воскликнул я.
      – Конечно, - сказал Мордехай. - Большую часть своей жизни мне пришлось выдерживать такой натиск случайных задержек, какого мир не видел. По законам вероятности для такого непрерывного потока неприятностей необходима компенсация, и вот это мы теперь и наблюдаем. Думаю, что это продлится уже до конца моих дней. На это я рассчитываю и в это верю. Все в мире сбалансировано. - Он подался вперед и весьма фамильярно и неприятно толкнул меня ладонью в грудь. - Вот в чем дело. Законы вероятности нерушимы.
      Весь обед он читал мне лекцию о законах вероятности, о которых, по моему глубокому убеждению, знал так же мало, как и вы.
      Наконец я сказал:
      – У вас, конечно, добавилось времени на писание?
      – Конечно! Я думаю, что мое рабочее время увеличилось процентов на двадцать.
      – И соответственно увеличилась ваша продуктивность?
      – Ну, - сказал он, как-то смущаясь, - пока еще, к сожалению, нет. Мне ведь надо еще настроить. Я не привык, чтобы все было гладко. Меня это все как-то поражает.
      Честно говоря, он не казался мне пораженным. Подняв руку, он не глядя взял счет из рук возникшего официанта, небрежно расписался на нем и вместе с кредитной карточкой дал официанту, который в это время стоял и ждал, а после этого сразу исчез.
      Весь обед занял чуть больше тридцати минут. Не буду от вас скрывать, что я предпочел бы более цивилизованные два с половиной часа, с шампанским в начале и коньяком в конце, с бокалом-другим хорошего вина между переменами и интеллигентным разговором в течение всего обеда. Однако следовало учесть, что Мордехай сберег два часа, которые он мог использовать на загребание денег для себя, ну, и для меня - в некотором смысле.
      Случилось так, что с этого обеда я три недели Мордехая не видел. Не помню почему, - кажется, нас с ним по очереди не было в городе. Как бы там ни было, однажды утром, выходя из кафе после рулета с яичницей, я увидел в полуквартале от себя Мордехая.
      Был противный денек с мокрым снегом - день, когда свободные такси подлетают к вам только затем, чтобы обляпать вам брюки серой жидкой грязью и тут же рвануть с места, включив сигнал "не работаю" и с противным воем набирая скорость.
      Мордехай, стоя ко мне спиной, поднял руку, и к нему тут же осторожно подъехало свободное такси, К моему удивлению, Мордехай смотрел в сторону. Такси отползло прочь, и на его ветровом стекле ясно читалось разочарование.
      Мордехай снова поднял руку, и тут же из ниоткуда явилось второе такси и остановилось перед ним. Он влез внутрь, но, как я услышал даже с расстояния в сорок ярдов, высказал несколько таких сентенций, которые ни в коем случае не предназначались бы для ушей деликатно воспитанного человека, если таковые еще попадаются в нашем городе.
      В то же утро я ему позвонил и договорился выпить по коктейлю в уютном баре "Счастливый часок", в котором этот самый часок иногда растягивался на целый день. Я просто не мог дождаться встречи - мне нужно было получить у него объяснение.
      А именно, меня интересовал смысл тех восклицаний, которые он произнес, садясь в такси. Нет-нет, мой друг, вы неправильно меня понимаете. Их словарный смысл - если бы эти слова можно было бы найти в словаре - был мне знаком. Что же мне было совсем непонятно - это почему он их произнес. Судя по всему, он должен был бы быть вполне счастлив.
      Когда он вошел в бар, счастливым он не выглядел. Скорее казался изнуренным.
      Он сказал:
      – Джордж, сделайте одолжение - позовите официантку, ладно?
      В этом баре официантки одевались не очень тепло, что, впрочем, согревало взор посетителей. Я с радостью позвал одну из них, хотя и понимал, что она проинтерпретирует мой жест лишь как желание заказать что-нибудь выпить.
      На самом деле она его не стала интерпретировать никак, ибо все время была уверенно повернута ко мне лишь обнаженной спиной.
      Я сказал:
      – На самом деле, Мордехай, если вы хотите, чтобы вас здесь обслужили, вам придется позвать ее самому. Законы вероятности еще не повернулись ко мне выгодной стороной, что просто стыд и позор, ибо давно пора помереть моему богатому дядюшке, лишив своего сына наследства в мою пользу.
      – У вас есть богатый дядюшка? - У Мордехая на мгновение блеснул интерес.
      – Увы, нет. Это лишь усугубляет несправедливость ситуации. Мордехай, пожалуйста, позовите официантку.
      – А ну ее к черту, - проворчал Мордехай. - Подождет, не рассыплется.
      Меня, как вы понимаете, беспокоил вопрос не о том, сколько она будет нас ждать, а совсем другое, но любопытство пересилило жажду. Я сказал:
      – Мордехай, что с вами? У вас несчастный вид. Сегодня утром я видел, как вы не обратили внимания на пустое такси в такой день, когда они на вес золота, а потом, садясь во второе, даже выругались.
      – Что, в самом деле? - спросил Мордехай. - Да эти гады меня просто утомили. Такси за мной охотятся. Просто едут вереницами. Я не могу взглянуть на дорогу, чтобы из них кто-нибудь не остановился. На меня наваливаются толпы официантов. При моем приближении продавцы открывают закрытые магазины. Стоит мне войти в холл, как лифт распахивает пасть и ждет, пока я войду, и тут же закрывается и едет сразу на нужный этаж. В любой конторе мне сразу приветственно машут орды служащих, заманивая каждый к своему столу. Все правительственные чиновники существуют только затем, чтобы...
      – Но, Мордехай, - вставил я слово, - это же просто прекрасно. Законы вероятности...
      То, что он предложил сделать с законами вероятности, было абсолютно невыполнимо хотя бы из-за отсутствия у абстрактных понятий телесной сущности.
      – Однако, Мордехай, - убеждал я его, - все это должно было дать вам больше времени для писательских трудов.
      – Ни хрена! - рявкнул Мордехай. - Я писать вообще не могу!
      – Ради всего святого, отчего?
      – Потому что у меня нет времени на обдумывание.
      – Нет времени на что?
      – Раньше, в процессе всех этих ожиданий - в очередях, на остановках, в конторах, - это было время, когда я думал, когда обдумывал, что буду писать. Это было время совершенно необходимой подготовки.
      – Я этого не знал.
      – Я тоже, зато теперь знаю.
      – Я-то думал, - сказал я, - что вы все это время ожидания только распалялись, ругались и самого себя грызли.
      – Часть того времени на это и тратилась. А остальное время шло на обдумывание. И даже время, когда я пенял на несовершенство мира, шло не зря, поскольку я получал хорошую встряску и правильную гормональную настройку всего организма, и, когда добирался наконец до машинки, вся эта невольная злость выплескивалась на бумагу. От обдумывания появлялась интеллектуальная мотивация, а от злости - мотивация эмоциональная. А от их соединения рождалась превосходная проза, выливающаяся из тьмы и инфернального огня моей души. А теперь - что? Вот, смотрите!
      Он слегка щелкнул пальцами, и тут же тщательно раздетая красавица оказалась на расстоянии вытянутой руки, спрашивая:
      – Могу я обслужить вас, сэр?
      Уж конечно, могла бы, но Мордехай только мрачно заказал два коктейля для нас обоих.
      – Я думал, - продолжал он, - что просто надо приспособиться к новой ситуации, но теперь я вижу, что это невозможно.
      – Но вы же можете отказаться от использования преимуществ такой ситуации.
      – Отказаться? А как? Вы же видели сегодня утром. Если я отказываюсь от такси, тут же приходит другое, только и всего. Пятьдесят раз могу я отказаться, и оно придет пятьдесят первый. И так во всем. Я уже совсем вымотался.
      – А что, если вам просто зарезервировать себе часок-другой для раздумий в тишине кабинета?
      – Именно так! В тишине кабинета. А оказалось, что я могу думать, лишь переминаясь с ноги на ногу на перекрестке, или на каменной скамейке зала ожидания, или в столовой без официанта. Мне нужен источник раздражения.
      – Но вы же раздражены сейчас?
      – Это не то же самое. Можно злиться на несправедливость, но как злиться на всех этих нечутких олухов за ненужную доброту и предупредительность? Я не раздражен сейчас, а всего лишь печален.
      Это был самый несчастливый час, который я когда-либо провел в баре "Счастливый часок".
      – Клянусь вам, Джордж, - говорил Мордехай, - я думал, что меня сглазили. Как будто фея, не приглашенная на мое крещение, нашла, наконец, что-то похуже, чем постоянные потери времени. Он нашла проклятие исполнения любых желаний.
      Видя его столь несчастным, я с трудом удержался от недостойных мужчины слез, тем более что этой неприглашенной феей был я, и он, не дай Бог, как-нибудь об этом дознается. Он мог бы тогда убить себя или - страшно даже подумать - меня.
      А потом пришел настоящий ужас. Спросив счет и, разумеется, моментально получив, он бросил его мне, рассмеялся фальшивым, кашляющим смешком и сказал:
      – Давайте-ка заплатите. А я пошел.
      Я заплатил. А что мне было делать? Но полученная рана и сейчас иногда напоминает о себе перед ненастьем. Я ведь для него укоротил жизнь Солнца на два с половиной миллиона лет, и я же должен был платить за выпивку? Где справедливость?
      Мордехая я с тех пор не видел. Я слыхал, что он уехал из страны и стал бродягой где-то в южных морях.
      Не знаю, чем там занимаются бродяги - думаю, вряд ли гребут деньги лопатой. Одно я знаю: если он будет стоять на берегу и захочет, чтобы пришла волна, она придет тут же.
      Тем временем недовольный официант принес нам счет и положил его между нами, а Джордж талантливо, как и всегда, изобразил задумчивую рассеянность.
      Я спросил:
      – Джордж, вы ведь не собираетесь просить Азазела сделать что-нибудь и для меня?
      – Вообще-то нет, - ответил Джордж. - К сожалению, старина, вы не тот человек, с которым связаны мысли о благодеяниях.
      – И вы не собираетесь для меня ничего сделать?
      – Абсолютно.
      – Тогда, - сказал я, - я плачу по счету.
      – Это, - ответил Джордж, - самое меньшее, что вы можете сделать.