419

 По каким-то непонятным никому, а особенно мне, причинам, я иногда делюсь с Джорджем своими самыми сокровенными чувствами. Поскольку Джордж обладает огромным и всеохватывающим даром сочувствия, полностью расходуемым на него самого, такое занятие бесполезно, но я все равно иногда это делаю.
      Может быть, в этот момент мое чувство жалости к самому себе настолько меня переполняет, что ему нужен выход.
      Мы тогда сидели после приличного обеда в ожидании клубничного пирога на Фазаньей аллее, и я сказал:
      – Джордж, я так устал, я просто болен от того, насколько эти критики не понимают и не пытаются понять, что я делаю. Мне неинтересно, что делали бы они на моем месте. Ясно, что писать они не умеют, а то не тратили бы времени на критику. А если они хоть как-нибудь умеют писать, то цель всех их критических потуг - хоть как-то уязвить того, кто выше их. И вообще...
      Но тут принесли клубничный пирог, и Джордж не преминул воспользоваться возможностью перехватить нить разговора, что он сделал бы в любом случае, даже если бы (страшно подумать!) пирог не принесли.
      – Друг мой, - сказал Джордж, - пора бы вам научиться спокойно воспринимать превратности жизни. Говорите себе (и это будет правдой), что ваши ничтожные писания ничтожно мало влияют на мир, и уж тем более не имеет никаких последствий то, что скажут о них критики (если скажут вообще). Такие мысли доставляют большое облегчение и предотвращают развитие язвы желудка. И уж тем более вы могли бы воздержаться от подобных речей в моем присутствии, ибо могли бы понять, что моя работа гораздо весомее вашей, а удары критики гораздо разрушительнее.
      – Вы хотите сказать, что вы тоже пишете? - сардонически спросил я, вгрызаясь в пирог.
      – Отнюдь, - возразил Джордж, вгрызаясь в свой. - Моя работа гораздо важнее. Я - благодетель человечества, непризнанный, недооцененный благодетель человечества.
      Готов был поклясться, что у него увлажнились глаза.
      – Я не понимаю, - мягко сказал я, - как чье-нибудь мнение о вас может оказаться настолько низким, что его можно назвать недооценкой.
      – Игнорируя эту издевку, поскольку от вас ничего другого не жду, я все же расскажу вам, что я думаю об этой красавице, Бузинушке Маггс.
      – Бузинушке? - переспросил я с оттенком недоверия.
      Бузинушка - это было ее имя (так говорил Джордж). Не знаю, почему родители так ее назвали - может быть, она напоминала им некоторые нежные моменты их предшествующих отношений, а может быть, как полагала сама Бузинушка, они поддали малость бузинной настойки, когда были заняты процессом, давшим ей жизнь. А иначе у нее был шанс и не появиться на свет.
      В любом случае ее отец, который был моим старым другом, попросил меня быть ее крестным, и я не мог ему отказать. Естественно, что я относился к таким вещам серьезно и вполне ощущал возложенную на меня ответственность. В дальнейшем я всегда старался держаться как можно ближе к своим крестницам, особенно если они вырастали такими красивыми, как Бузинушка.
      Когда ей исполнилось двадцать, умер ее отец, и она унаследовала приличную сумму, что, естественно, усилило ее привлекательность и красоту в глазах света. Я, как вы знаете, стою выше всей этой суеты вокруг такого мусора, как деньги, но я счел своим долгом защитить ее от охотников за приданым. Поэтому я взял себе за правило проводить с ней как можно больше времени и часто у нее обедал. В конце концов, она души не чаяла в своем дядюшке Джордже, и я никак не могу поставить это ей в минус.
      Как оказалось, Бузинушка не слишком нуждалась в золотом яичке из семейного гнездышка, поскольку она стала скульптором и добилась признания. Художественная ценность ее работ не могла быть поставлена под сомнение хотя бы из-за их рыночной цены.
      Я лично не вполне понимал ее творчество, поскольку мой художественный вкус весьма утончен, и я не мог слишком высоко оценивать работы, создаваемые для тех денежных мешков, которые могли себе позволить их покупать.
      Помню я как-то спросил ее, что представляет собой одна из ее скульптур.
      – Вот, видишь, - сказала она, - на табличке написано: "Журавль в полете".
      Изучив этот предмет, который был сделан из чистейшей бронзы, я спросил:
      – Да, табличку я вижу. А где журавль?
      – Да вот же он! - она ткнула в маленький заостренный конус, поднимавшийся из бесформенного бронзового основания.
      Я внимательно рассмотрел конус и спросил:
      – Это журавль?
      – А что же еще, старая ты развалина! - она любила такие ласкательные прозвища. - Это острие длинного журавлиного клюва.
      – Бузинушка, этого достаточно?
      – Абсолютно! - твердо сказала Бузинушка. - Ведь не журавля представляет эта работа, а вызывает в уме зрителя абстрактное понятие журавлиности.
      – А, - сказал я, несколько сбитый с толку. - Теперь, когда ты объяснила, действительно вызывает. Но ведь написано, что журавль в полете. Откуда это следует?
      – Ах ты дуролом недоделанный! - воскликнула она. - Ты вот эту аморфную конструкцию бронзы видишь?
      – Вижу, - ответил я. - Она просто бросается в глаза.
      – Так не станешь же ты отрицать, что воздух, как и любой газ, если на то пошло, является аморфной массой. Так вот, эта аморфная бронза есть кристально ясное отражение атмосферы как абстрактного понятия. А вот здесь, на передней поверхности бронзы - тонкая и абсолютно горизонтальная линия.
      – Вижу. Когда ты говоришь, все так ясно.
      – Это абстрактное понятие полета через атмосферу.
      – Замечательно, - восхитился я. - Просто глаза открылись от твоего объяснения. И сколько ты за это получишь?
      – А, - она махнула рукой, как будто не желая говорить о таких пустяках. - Может быть, тысяч десять долларов. Это же такая простая и очевидная работа, что мне неловко запрашивать больше. Это так, между прочим. Не то что вот это.
      Она показала на барельеф на стене, составленный из джутовых мешков и кусков картона, размещенных вокруг старой взбивалки для яиц, вымазанной чем-то напоминающим засохший желток.
      Я взглянул с уважением:
      – Это, разумеется, бесценно!
      – Я так полагаю, - ответила она. - Это тебе не новая взбивалка - на ней вековая патина. Я эту взбивалку на свалке нашла.
      Потом, не могу до сих пор взять в толк почему, у нее задрожала нижняя губа, и она всхлипнула:
      – О дядя Джордж!
      Я сразу встревожился и, схватив ее красивую, сильную руку скульптора, с чувством пожал.
      – В чем дело, дитя мое?
      – Джордж, если бы ты знал, как мне надоело лепить эти простенькие абстракции только потому, что публике они нравятся, - Она прижала костяшки пальцев ко лбу и трагическим голосом сказала: - Как бы я хотела делать то, что мне на самом деле хочется, чего требует мое сердце художника.
      – А что именно, Бузинушка?
      – Я хочу экспериментировать. Я хочу искать новые направления. Я хочу пробовать неиспробованное, изведать неизведанное, исполнить неисполнимое.
      – Так кто же мешает тебе, дитя мое? Ты достаточно богата, чтобы это себе позволить.
      И тут она улыбнулась, и ее лицо засияло красотой.
      – Спасибо на добром слове, дядя Джордж. На самом деле я себе действительно это позволяю - время от времени. У меня есть потайная комната, в которой я храню то, что может понять только вкус настоящего художника. "Тот вкус, что привычен к черной икре", - закончила она цитатой.
      – Мне можно на них посмотреть?
      – Конечно, дорогой мой дядя. После того как ты меня так морально поддержал, разве я могу тебе отказать?
      Она подняла тяжелую гардину, за которой была еле заметная потайная дверь, почти сливавшаяся со стеной. Девушка нажала кнопку, и дверь сама собой открылась. Мы вошли, дверь за нами закрылась, и вся комната осветилась ярчайшим светом.
      Почти сразу я заметил скульптуру журавля, выполненную из какого-то благородного камня. Каждое перышко было на месте, в глазах светилась жизнь, клюв приоткрыт и крылья полуприподняты. Казалось, он сейчас взовьется в воздух.
      – О Боже мой, Бузинушка! - вскрикнул я. - Никогда ничего подобного не видел!
      – Тебе нравится? Я это называю "фотографическое искусство", и мне оно кажется красивым. Конечно, это чистый эксперимент, и критики вместе с публикой уржались бы и уфыркались, но не поняли бы, что я делаю. Они уважают только простые абстракции, чисто поверхностные и сразу понятные каждому, не то что это, для тех утонченных натур, кто может смотреть на произведение искусства и чувствовать, как его душу медленно озаряет понимание.
      После этого разговора мне была предоставлена привилегия время от времени заходить в секретную комнату и созерцать те экзотические формы, что выходили из-под ее сильных пальцев и талантливой стеки. Я глубоко восхищался женской головкой, которая выглядела точь-в-точь как сама Бузинушка.
      – Я назвала ее "Зеркало". Она отражает мою душу, ты с этим согласен?
      Я с энтузиазмом соглашался.
      Думаю, что благодаря этому она наконец доверила мне свой самый важный секрет.
      Как-то я ей сказал:
      – Бузинушка, у тебя есть... - я замешкался в поисках эвфемизма, приятель?
      – Приятели? Ха! - сказала она. - Они тут стадами ходят, эти кандидаты в приятели, но на них даже смотреть не хочется. Я же художник! И у меня в сердце, в уме и в душе есть идеальный образ настоящей мужской красоты, которая никогда не может повториться во плоти и крови и завоевать меня. Этому образу, и только ему, отдано мое сердце.
      – Отдано твое сердце, дитя мое? - мягко повторил я. - Значит, ты его встретила?
      – Встретила... Пойдем, дядя Джордж, я тебе его покажу. Ты узнаешь мою самую большую тайну.
      Мы вернулись в комнату фотографического искусства, и за еще одной тяжелой гардиной открылся альков, которого я раньше не видел. Там стояла статуя обнаженного мужчины ростом шесть футов, и она была совершенна в каждом миллиметре.
      Бузинушка нажала кнопку, и статуя медленно завращалась на своем пьедестале, поражая своей гладкой симметрией и совершенными пропорциями.
      – Мой шедевр, - сказала Бузинушка.
      Я лично не слишком большой поклонник мужской красоты, но на лице Бузинушки было написано такое самозабвенное восхищение, что я понял, как переполняют ее обожание и любовь.
      – Ты влюблена в этого... изображаемого, - сказал я, стараясь избегать упоминания о статуе как неодушевленном предмете и местоимения "она".
      – О да! - прошептала она. - Для него я готова умереть. Пока есть он, все другие для меня противны и бесформенны. Прикосновение любого из них для меня мерзко. Только его хочу. Только его.
      – Бедное мое дитя, - сказал я. - Изваяние - не живое.
      – Я знаю, - ответила она сокрушенно. - Что же мне делать? Боже мой, что же мне делать?
      – Как это все грустно! - проговорил я вполголоса. - Это похоже на историю Пигмалиона.
      – Кого? - спросила Бузинушка, будучи, как истинный художник, далека от событий внешнего мира.
      – Пигмалиона. Это из древней истории. Пигмалион был скульптором, таким, как ты, только мужского пола. И он так же, как и ты, изваял красивую статую, только по свойственным мужчинам предрассудкам он изваял женщину и назвал ее Галатея. Статуя была столь прекрасна, что Пигмалион ее полюбил. Видишь, все как у тебя, только ты - живая Галатея, а статуя - изваянный Пиг...
      – Нет! - резко возразила Бузинушка, - не жди, что я его буду называть Пигмалионом. Грубое, простецкое имя, а мне нужно поэтическое. Я его называю, - голос ее пресекся, она глотнула и продолжила: - Хэнк. Что-то такое мягкое есть в имени "Хэнк", что-то такое музыкальное, чему отзывается сама моя душа. А что там дальше было с Пигмалионом и Галатеей?
      – Обуреваемый любовью, - начал я, - Пигмалион взмолился Афродите...
      – Кому-кому?
      – Афродите, греческой богине любви. Он взмолился ей, и она, из хорошего к нему отношения, оживила статую. Галатея стала живой женщиной, вышла замуж за Пигмалиона, и они жили долго и счастливо.
      – Гм, - промычала Бузинушка, - Афродиты этой, наверное, на самом деле нет?
      – В действительности, конечно, нет. Хотя с другой стороны... - я не стал продолжать. Не было уверенности, что Бузинушка правильно поймет упоминание о моем двухсантиметровом демоне Азазеле.
      – Плохо, - сказала она. - Вот если бы кто-нибудь мог оживить для меня моего Хэнка, превратить этот холодный, твердый мрамор в теплую мягкую плоть, я бы для него... О дядя Джордж, ты только представь себе, каково было бы заключить в объятия Хэнка и почувствовать под ладонями мягкость, мягкость... - она чуть не мурлыкала на этом слове от воображаемого чувственного наслаждения.
      – Дорогая Бузинушка, - сказал я, - мне бы не хотелось воображать, что это делаю я сам, но я понимаю - ты нашла бы это восхитительным. Однако ты говорила, что, если бы кто-нибудь превратил мертвый твердый мрамор в живую мягкую плоть, ты бы что-то там для него сделала. Ты имела в виду что-нибудь конкретное?
      – Конечно! Такому человеку я бы дала миллион долларов.
      Я сделал паузу, как и любой бы на моем месте - из чистого уважения к сумме - а потом спросил:
      – Бузинушка, а у тебя есть миллион долларов?
      – У меня два миллиона кругленьких баксов, дядя Джордж, - сказала она в своей простодушной и непосредственной манере, - и я буду рада отдать в этом случае половину. Хэнк этого стоит, тем более что я всегда могу наляпать еще несколько абстракций для публики.
      – Это ты можешь, - согласился я. - Ладно, девочка, выше голову, и мы посмотрим, чем может тебе помочь дядя Джордж.
      Это был явный случай для Азазела, так что я вызвал моего маленького друга, который выглядит как карманное издание дьявола ростом в два сантиметра, но с остриями рожек и закрученным остроконечным хвостом. Он был, как всегда, не в настроении и стал тратить мое время на подробный и утомительный рассказ, почему именно он не в настроении. Похоже было, что он занимался каким-то искусством - тем, что в его смешном мирке считается искусством, но хотя он описывал это очень подробно, я так ничего и не понял, кроме одного - что это было охаяно критиками. Критики одинаковы во всей вселенной - злобные и бесполезные все как один.
      Хотя, как я думаю, вы должны радоваться, что земные критики обладают хотя бы минимальными следами порядочности. Если верить Азазелу, то высказывания критиков о нем далеко выходят за пределы того, что они позволяют себе говорить о вас. На самый мягкий из примененных к нему эпитетов можно было отвечать только хлыстом. Я это вспомнил потому, что его жалобы на критиков очень напоминают ваши.
      Я долго, хотя и с трудом, выслушивал его причитания, пока не улучил момент ввернуть свою просьбу об оживлении статуи. От его визга у меня чуть уши не лопнули.
      – Превратить кремниевый материал в углерод-водную форму жизни? А может быть, еще попросишь сотворить тебе планету из экскрементов? Как это превратить камень в плоть?
      – Уверен, что ты можешь измыслить способ, о Могучий, - сказал я. Ведь если ты сделаешь столь невозможное и доложишь в своем мире, не окажутся ли критики кучкой глупых ослов?
      – Они хуже, чем кучка глупых ослов, - буркнул Азазел. - Так о них думать - это значит безмерно их возвысить и незаслуженно оскорбить ослов. Я думаю, что они просто балдарговуины несчастные.
      – Именно так они и будут выглядеть. И все, что для этого нужно превратить холодное в теплое, а твердое в мягкое. Особенно в мягкое. Та молодая женщина, которую я имею в виду, особенно хотела бы, обняв статую, ощутить под своими руками мягкую эластичность тела. Это вряд ли будет трудно. Статуя - совершенное изображение человеческого существа, и тебе ее только надо наполнить мышцами, кровеносными сосудами, органами и нервами, обтянуть кожей - и готово.
      – Вот всем этим заполнить, - проще простого, да?
      – Вспомни, что ты выставишь критиков балдарговуинами.
      – Хм, это стоит принять во внимание. Ты знаешь, как воняют балдарговуины?
      – Нет, и не рассказывай, пожалуйста. А я могу послужить тебе моделью.
      – Моделью, шмоделью, - пробормотал он, задумываясь (не знаю, где он берет такие странные выражения). - Ты знаешь, насколько сложен мозг, даже такой рудиментарный, как у людей?
      – Ну, - ответил я, - над этим можешь особенно долго не стараться. Бузинушка - девушка простая, и то, что ей нужно от статуи, не требует особого участия мозга - как я думаю.
      – Тебе придется показать мне статую и предоставить возможность изучить материал, - сказал он.
      – Я так и сделаю. Только запомни: статуя должна ожить при нас, и еще она должна быть страшно влюблена в Бузинушку.
      – Любовь - это просто. Только подрегулировать гормональную сферу.
      На следующий день я напросился к Бузинушке снова посмотреть статую. Азазел, сидя у меня в кармане рубашки, время от времени оттуда высовывался и тоненьким голосом фыркал. К счастью, Бузинушка смотрела только на статую и не заметила бы, даже если бы с ней рядом толпились двадцать демонов нормального роста.
      – Ну и как? - спросил я Азазела.
      – Попробую, - ответил он. - Я его начиню органами по твоему подобию. Ты, я думаю, вполне нормальный представитель своей мерзкой недоразвитой расы.
      – Более чем нормальный, - гордо ответил я. - Я выдающийся образец.
      – Ну и отлично. Она получит свою статую во плоти - мягкой на ощупь, теплой плоти. Ей только придется подождать до завтрашнего полудня - по вашему времени. Ускорить процесс я не смогу.
      – Понял. Мы с ней подождем.
      На следующее утро я позвонил Бузинушке.
      – Деточка моя, я говорил с Афродитой.
      Бузинушка переспросила взволнованным шепотом:
      – Так она существует на самом деле?
      – В некотором смысле, дитя мое. Сегодня в полдень твой идеальный мужчина оживет прямо у нас на глазах.
      – О Господи! Дядя Джордж, вы меня не обманываете?
      – Я никогда не обманываю, - ответил я, но должен признать, что несколько нервничал. Я ведь полностью зависел от Азазела, хотя, правда, он меня ни разу не подводил.
      В полдень мы оба стояли перед альковом, глядя на статую, а она уставилась в пространство каменным взором. Я спросил:
      – У тебя часы показывают точное время, моя милая?
      – О да, дядя. Я их проверяла по обсерватории. Осталась одна минута.
      – Превращение может на минуту-другую задержаться. В таких вещах трудно угадать точно.
      – Богиня наверняка должна все делать вовремя, - возразила Бузинушка. Иначе какой смысл быть богиней?
      Это я и называю истинной верой, и таковая была вознаграждена. Как только настал полдень, по статуе прошла дрожь. Изваяние постепенно порозовело, приобретая цвет нормального тела. Медленно шевельнулся стан, руки опустились и вытянулись по бокам, глаза поголубели и заблестели, волосы на голове стали светло-каштановыми и появились в нужных местах и количествах на теле. Он наклонил голову, и его взгляд остановился на Бузинушке, глядящей, не отрывая глаз, и дышащей, как пловец в конце заплыва.
      Медленно, казалось даже, что с потрескиванием, он сошел с пьедестала, сделал шаг к Бузинушке, раскрыл объятия и выговорил:
      – Ты - Бузинушка. Я - Хэнк.
      – О Хэнк! - выдохнула Бузинушка, тая в его руках.
      Они долго стояли, застыв в неподвижном объятии, а потом она, сияя глазами в экстазе, взглянула на меня через его плечо.
      – Мы с Хэнком, - сказала она, - на несколько дней здесь останемся одни и устроим себе медовый месяц. А потом, дядя Джордж, я тебя найду.
      И она пошевелила пальцами, как бы отсчитывая деньги.
      Тут и у меня глаза засияли, и я на цыпочках вышел из дому. Меня, откровенно говоря, неприятно поразила дисгармоничная картина - полностью обнаженный мужчина, обнимающий полностью одетую женщину, однако я был уверен, что, как только я выйду, Бузинушка эту дисгармонию устранит незамедлительно.
      Десять дней я подождал, но она так и не позвонила. Я не слишком удивился, поскольку считал, что она была слишком занята другим, но все же подумал, что так как ее экстатические ожидания полностью оправдались, причем исключительно за счет моих - ну, и Азазела - усилий, то будет только справедливо, если теперь оправдаются и мои.
      Итак, я направился к ее убежищу, где покинул счастливую чету, и позвонил в дверь. Ее открыли очень нескоро, и мне даже уже начала мерещиться кошмарная картина, как два молодых существа довели друг друга до смерти во взаимном экстазе. Но тут дверь с треском распахнулась.
      У Бузинушки был вполне нормальный вид, если разозленный вид может быть назван нормальным.
      – А, это ты, - сказала она.
      – Вообще-то да, - ответил я, - Я уже боялся, что ты уехала из города, чтобы продлить медовый месяц.
      О своих мрачных предположениях я промолчал - из дипломатических соображений.
      – И что тебе надо? - спросила она.
      Не так чтобы лопаясь от дружелюбия. Я понимал, что ей не мог понравиться причиненный мной перерыв в ее занятиях, но я считал, что после десяти дней небольшой перерыв будет очень кстати.
      Я ответил:
      – Такой пустяк, как миллион долларов, дитя мое. С этими словами я толкнул дверь и вошел. Она поглядела на меня с холодной ухмылкой и произнесла:
      – Бубкес ты получишь, дядя, а не миллион.
      Я не знаю, сколько это - "бубкес", но немедленно предположил, что намного меньше миллиона долларов. Озадаченный и несколько задетый, я спросил:
      – Как? А в чем дело?
      – В чем дело? - переспросила она. - В чем дело! Я тебе сейчас скажу, в чем дело. Когда я сказала, что хочу сделать его мягким, я не имела в виду мягким всегда и во всех местах.
      И своими сильными руками скульптора она вытолкнула меня за дверь и с грохотом ее захлопнула, Потом, пока я, ошеломленный, стоял столбом, дверь распахнулась снова.
      – А если ты еще сюда заявишься, я прикажу Хэнку разорвать тебя на клочки. Он во всем остальном силен как бык.
      И я ушел. А что было делать?
      Вот такую критику получила моя работа в искусстве. И вы еще утомляете меня своими мелкими жалобами.
      Закончив свою историю, Джордж так сокрушенно покачал головой, что я ощутил прилив сочувствия. Я сказал:
      – Джордж, я знаю, что вы вините Азазела, но по-настоящему парнишка все же не виноват. Вы сами немножко пережали насчет мягкости.
      – Так это ведь она настаивала! - возмутился Джордж.
      – Верно, но вы сказали Азазелу, что он может использовать вас в качестве модели, и, конечно, с этим и связана неспособность...
      Джордж прервал меня взмахом руки и уставился мне в глаза.
      – Такое оскорбление, - процедил он сквозь зубы, - хуже потери миллиона заработанных долларов. И вы у меня сейчас это поймете, хотя я давно уже не в лучшей форме...
      – Ладно, ладно, Джордж, примите мои глубочайшие извинения. Кстати, помните, я вам должен десять долларов?
      Он, к моему счастью, помнил. Джордж взял банкнот и улыбнулся.